Слушайте тайну. Президент – это не человек. Это должность. Функция. И судить о президенте надо по тому, как функция функционирует. Любить президента как человека отдельно от его дел либо его неделанья – помесь раболепия с гомосексуализмом. А то развелось любителей с глазами комнатных собачек, и так они ловко на задних лапках передвигаются. Мы не рабы… А кто?..
Все знают что вчера творилось в Москве?! Пора браться за ножи, и смазывать оружие... Лучше быть живым параноиком, чем...
Всю неделю на моё настроение влияет книжка. И не думал что я способен так зачитаться. Макс Фрай. Эх, а ведь я теперь не могу спокойно жить без этой книги... И что интересно, я полностью проникся настроениями оттуда... Но и хороших мыслей я оттуда почерпнул не мало: "Просто среди людей попадаються экземпляры, достаточно тупые, чтобы считать себя счастливыми... и умирать счастливыми." "Однажды мне вдруг пришло в голову, что стихи надо писать только за столиками маленьких кафе, на салфетках, пока ждешь своего заказа, а читать их не следует вовсе : чтение только портит хорошие стихи, поэтому исписанную салфетку следует скомкать, а еще лучше -
бросить в пепельницу и сжечь."
А еще леди Меламори... Почему у Макса с ней все так грустно! Я сам по моему, переживаю больше чем он! Все, ушел читать дальше.
Люди глупы. Журналисты — люди. Следовательно, журналисты глупы. Иначе бы они не задавали с риторической беспомощностью элементарные вопросы, остающиеся без элементарных ответов. А ответить политик иногда не может. Неловко это бывает. Бестактно. Во вред имиджу. Хотя что уже может повредить роже после пожара в танке?..
Итак. В России появились деньги. Какая неожиданность! Да это просто праздник! Но праздника не получилось. Деньги мгновенно украли и спрятали за границей. На этот раз воры официально именуются правительством Российской Федерации. Наконец-то грань между мошенником и министром стерта начисто.
Где наши сто миллиардов долларов от дорогой нашей нефти? И более того — где наши двести миллиардов долларов? От нефти? И газа? Про лес и никель мы уже молчим, так, мелочи для своих ребят.
Если это 'стабилизационный фонд' — то что он стабилизирует? Продолжающийся развал страны? Вроде стабилизатора падающей бомбы — чтоб ровней вниз летела?
Это 'запас на черный день', говорите? Дорогие мои! Вся наша жизнь — это черный день! Вы чего ждете — эпидемии чумы или массового нападения китайцев?
Если эти деньги пустить на потребление — то будет инфляция, вредная для экономики, говорите вы. Вы себе голову изнутри давно мыли? Мозги не заплесневели? Не слышали, не понимаете, что 'раздавание денег' — это одна из пакетных мер, когда должен быть подготовлен и задействован весь пакет, направленный на повышение производства? Иначе, конечно, вброшенные деньги мигом заберут торговцы дешевым импортом вкупе с домовладельцами и транспортниками. Скажите, а у вас вообще есть какие-либо мысли по поводу поднять экономику, пока еще хоть разглядеть можно, что там поднимать?
Скажите — для поднятия экономики вам деньги нужны? Если да — то почему наши кровные угнаны в США? Если нет — то почему вы пытаетесь привлечь иностранные инвестиции?
Стоп. При инвестициях совладельцами нашего добра будут иностранцы. Надо делиться и отдавать часть — иногда сто процентов! — дяде. Если есть свои деньги — почему они не вкладываются в экономику?!
Министры вьются, как угри, и приплясывают, как лезгины, и мычат, как беседующие с коровами пастухи, и по речам своим все больше походят на поциентов дурдома. Но если вдуматься в речи их, то пациентами дурдома хотят считать нас. Впаривая тряпку за симфонию Чайковского.
Им говорят: 'Но бабки-то вложены под процент не выше инфляционного в валюте — а это ниже рублевой инфляции, усушка-утруска нас обедняет!' Ответ: 'Зато надежно'.
Им говорят: 'Надо поднимать медицину, образование, обновлять дороги и станочные парки, вкладываться в капремонты магистралей и восстановление производственных мощностей!!!' Они отвечают: 'Зато в случае падения цен на нефть года два еще протянем на зажатые деньги'.
Им говорят: 'Но ведь наши деньги греют их экономику — дайте их хоть в наши банки, в наши бумаги, пусть они хоть как-то на Россию работают!' Ответ: 'Знаете, там сохранней будет...'
ДА, РОССИЯ — СТРАНА ТРЕТЬЕГО МИРА
ДА, РОССИЯ — БАНАНОВАЯ РЕСПУБЛИКА
Свои денежки старается хранить подальше от своего народа и своей страны. И чего вы хотите, кроме презрения? Но! —
Господа. Представьте себе. Что мы взяли наши сто миллиардов долларов. И честно вложили их в развитие российской экономики. В подъем промышленности. В оборудование. В создание современных производств и мощностей.
Внимание! — наблюдаем:
И первым делом пятьдесят миллиардов долларов у нас украли. Сразу. Легко. Молча. Изящно. В одно касание. С концами. Методики отточены прошедшими пятнадцатью годами. Вынесет все! Ревизии разводят руками, в реанимацию доставляют отдельные трупы, генпрокурор делает заявление. Откат! — Есть откат! (Заметьте, я беру скромную цифру — 50% предполагаю; а могут и больше, и много больше.)
Вторым делом мы компенсируем себя за это огорчение реальностью и обратимся к сказке. Завтра же по щучьему велению возникли новые объекты. И они стали приносить приличную и принятую в мире прибыль — 10% годовых от стоимости основных фондов и затрат. То есть — вложенные 50 миллиардов стали приносить нам 5 миллиардов ежегодно.
Дети — звонок: все на урок арифметики. 5 млрд помножить на 10 лет — это мы вернем свои вложенные 50 млрд за десять лет, значит. А с учетом раскраденного — за 20 лет вернем все 100 млрд. Но это если десятипроцентную прибыль не будут красть и укрывать, что невозможно. Если уведут скромнейшие 30% от приличной десятипроцентной прибыли — то лет через тридцать мы вернем свои вложенные в нашу, пардон, помесь задницы с мясорубкой 100 млрд у.е.
А теперь выпейте и не растравляйте себе душу мечтой о деньгах, которых вы не увидите. Где тридцать лет — а где мы?! Да кто сейчас загадывает в России на десять лет вперед?! Тут через три-то года ни хрена же не ясно!..
В РОССИИ ПОСТРОЕН РАСКРАДНЫЙ ТИП ЭКОНОМИКИ
Его отличительная черта: деньги, вложенные в производство, через специально созданные механизмы тут же изымаются для личного потребления.
Сегодня (весной 2005) мы имеем в Стабилизационном фонде под 150 млрд долларов — на черный день. В случае вкладывания их в российскую экономику — черный день наступит еще быстрее, чем без этого вложения, потому что деньги украдут для прожора и инфляция действительно рванет. И на этот черный день ни цента уже не будет.
Деньги России вредны, справедливо заявил министр экономического развития. Он прав! Деньги в России сегодня лишь плодят воров! И ухудшают положение!
Нефтяные миллиарды в американских бумагах означают:
РОССИЯ НЕ МОЖЕТ ДОВЕРИТЬ СЕБЕ СВОИ ДЕНЬГИ
И с этим государством вы хотите договариваться о подъеме экономики? С этим государством надо договариваться о месте на кладбище!
Государственные деньги за границей под низкий процент означает: государство признает свою экономическую, финансовую, монетарную несостоятельность. Заховать заначку в соседскую трубу, щоб жинка не пропила!
А почему вложены под такой низкий процент? А в Америке тоже умеют откаты платить, надо думать. Один процент со ста миллиардов — уже кое-что бедному чиновнику.
Все это означает летальный диагноз:
СЕГОДНЯШНЕМУ РОССИЙСКОМУ ГОСУДАРСТВУ НИКАКИЕ ДЕНЬГИ НЕ ПОМОГУТ
Господа. Трудно поверить себе. Но мы имеем дело с одним из классических симптомов назревшей революции.
Или пакуйте чемоданы. Или смазывайте оружие. Или срочно реформируйте государство по уму и справедливости жестокими мерами.
(Замечания на полях.)
1. А ведь есть тут еще одна закавыка. И она полностью на совести сторонников либеральной рыночной экономики. Если государство вложит полтораста миллиардов долларов в модернизацию и подъем своей экономики — это будет подъем государственного сектора экономики. Это нельзя! Либералам надо — чтоб поднимался именно и только частный сектор! А государственный исчезал! Но дать стаб. фонд в кредиты частникам для подъема экономики нельзя — украдут все сразу и без концов. Смотрите-ка:
В интересах крупного бизнеса лоббировать 'ампутацию' государственных денег из российской экономики. Государственный сектор как конкурента надо удушить в колыбели. Ампутация стабилизационного фонда вон, прочь, долой, — это удушение государственной экономики. Что невыгодно всем, кроме — олигархии и коррумпированной и кормящейся с ее руки чиновничьей верхушки. Вот и весь бином Ньютона. Идите спать, доверчивые дети, шоколадок сегодня не привезли.
2. По разным прогнозам мировых запасов нефти хватит сегодняшней экономике может на 12, а может — и на все 60 лет. 60 лет — это как раз сегодня прошло со Дня Победы. Про 12 вообще молчим — 93 г., танки лупят по Парламенту, мировое шоу. Короче — нефть может, усилиями биржевиков, еще несколько раз дешеветь. Но вообще она будет переть дороже и дороже.
Мировая экономика вплотную приблизилась к энергетическому кризису, и экономический кризис и хаос не заставит себя ждать. С каждым годом роль нефтевладельца в мире будет расти, и цены будут расти. То есть: вложение свободных денег в нефтяные запасы есть сегодня очень и очень выгодный и перспективный бизнес. Дошло?
Мы не должны добывать то, что не является сегодня необходимым!!! Да подумайте секунду — что за кретинизм: изнашивать оборудование, платить людям, транспортировать нефть, — а прибыль держать у дяди без процентов! Но самое главное — истощать свои невозобновимые ресурсы — когда с прибылью нечего делать!!!
ЗАЧЕМ КАЧАТЬ НЕФТЬ, ЕСЛИ ДЕНЬГИ НЕ НУЖНЫ???!!!
Из двух одно — или они там наверху круглые идиоты, и тогда место им не в Кремле, а в Институте Сербского. Или они нас считают круглыми идиотами, причем недалеки от истины, — а сами циничные негодяи, продающие Западу нефть и на Запад же вкладывающие деньги от этой нефти. То есть это значит вот что:
Запад берет у нас нефть, а деньги за нефть оставляет у себя же, — давая нам лишь на нищенское содержание части экономики. При этом свою нефть, в законсервированных скважинах, США стараются не трогать, — это последний ресурс, когда везде кончится. Одновременно Америка истощает и ослабляет на будущее Россию.
Господа, вы как хотите, но это деяние русских со своей нефтью может быть квалифицировано или медицинской экспертизой, или уголовным судом. В первом случае мы — умственно неполноценный народ, и нечего с такими олигофренами церемониться, пусть работают за миску похлебки и гуманитарную куртку. Во втором случае — это государственная измена, предательство национальных жизненных интересов с целью крупного личного обогащения, и в таком случае место ответственных продавцов — самое высокое, исключительно на виселице. Повторяю для глухих и слабовидящих — НА ВИСЕЛИЦЕ.
О, никто не должен сомневаться, что если их прижать — чья подпись, ублюдки? — то они найдут массу аргументов в пользу того, что подписаны пакеты документов, что нельзя нарушать международные соглашения, что иначе заржавеют насосы и трубы (бред!), что вырастет безработица (промышленность поднимать будут, а не нефть краденую дядям качать!) — а как повесишь — ничего плохого и не случится. Не впервой в истории казнокрадов вешать. Вот кто их не вешал — те сгнили, высохли в труху, рассыпались...
СТАБИЛИЗАЦИОННЫЙ ФОНД — ЭТО ПРЕДЕЛ РУССКОГО АБСУРДА
Работать, лишая себя ценнейшего, что завтра будет на вес золота и вообще не достанешь и всем хозяином будешь — а сегодня эти деньги тебе и не нужны вовсе — и работают они на другого, который твое же добытое добро получил — а ты продолжаешь жить в нищете.
Эти уроды, эти ублюдки, эти наглые лжецы и воры, на голубом глазу продолжают объявлять себя экономистами и важно объяснять правильность своих шагов. Нет, вы понимаете: теперь их экономике вредят деньги — но они продолжают их из земли выкачивать и складывать за океан! А господин президент с благочинным выражением лица им поддакивает.
И одно остается утешение: Боженька не фраер, всю правду видит, хотя не скоро скажет. Отольются вам еще стариковский слезки, и нищих мужиков проклятия бессильные, и молитвы неуслышанные всех бездомных, безработных и обездоленных, пока вы рассуждали о лишних и вредных золотых миллиардах.
Ненависть — это сила вполне материальная. Вера и ненависть сдвигают горы. Вера и ненависть стирали с лица земли огромные государства.
Народ вас ненавидит. И вера в то, что вы сдохнете, никуда не денется.
Русские революции бархатными не бывают. Если и — нож и ствол все равно выступят. Читайте, все читайте историю 17 года!
Как дружно полетят они через границу в своих самолетах, выпивая и улыбаясь женам: ну, ладно, все обошлось, начинаем новую жизнь! И как их будут отстреливать на их лазурно-мраморных виллах — в затылок, через оптику!
Под фонарем, в четком конусе света, отвернув лицо в черных прядях, ждет девушка в белом брючном костюме.
Всплывает музыка.
Адамо поет с магнитофона, дым двух наших сигарет сплетается над
свечой: в Лениной комнате мы пьем мускат с ней вдвоем.
Огонек волнуется, колебля линии картины.
- А почему ты нарисовал ее так, что не видно лица? - спрашивает
Лена.
- Потому что она смотрит на него, - говорю я.
- А какое у нее лицо, ты сам знаешь?
- Такое, как у тебя...
- А почему он в камзоле и со шпагой, а она в таком современном
костюмчике, мм?..
- Потому что они никогда не будут вместе.
Щекой чувствую ее дыхание.
Мне жарко.
Лицо у меня под кислородной маской вспотело. Облачность не кончается. Скорость встала на 1600; я вслепую пикирую на полигон. 2000 м... 1800, 1500, 1200. Черт, так может не хватить высоты для выхода из пике.
Мгновения рвут пульс.
Наконец я делаю шаг. Почему я до сих пор не научился как следует танцевать? Я подхожу к девушке в белом брючном костюме. Я почти не пил сегодня, и запаха быть не должно. Я подхожу и мимо аккуратного, уверенного вида юноши протягиваю ей руку.
- Позволите - пригласить - Вас? - произношу я...
Она медленно оборачивается.
И я узнаю ее.
Откуда?..
- Откуда ты знаешь?
Я в затруднении.
- Разве они не вместе? - спрашивает Лена.
- Нет - потому что она недоверчива и не понимает этого.
- Ты просто осел, говорит Лена и встает.
Я ничего не понимаю.
900-800-700 м! руки в перчатках у меня совершенно мокрые. Стрелять уже поздно. Я плавно беру ручку на себя. Перегрузка давит, трудно удержать опускающиеся веки. Когда же кончится облачность?! 600 м!!
И тут самолет выскакивает из облаков.
И от того, что я вижу, я в оторопи.
В свете фонарей, в обрамлении черных прядей, мне открыто лицо, которое я всегда знал и никогда не умел увидеть, словно сжалившаяся память открыла невосстановимый образ из рассеивающихся снов, оставляющих лишь чувство, с которым видишь ее и понимаешь, что знал всегда, и следом понимаешь, что это опять сон.
- Пожалуйста, - говорит она.
Это не сон.
Подо мной - гражданский аэродром. "Ту", "Илы", "Аны" - на площадке аэровокзала - в моем прицеле. Откуда здесь взялся аэродром?! Куда еще меня сегодня занесло?!
И в этот момент срезает двигатель.
Я даже не сразу соображаю происшедшее.
Лена обнимает меня своими руками за шею и долго целует. Потом гасит свечу.
- Я люблю тебя, Славка, - шепчет она мне в ухо и голову мою прижимает к своей груди.
- Боже мой, - выдыхаю я, - я сейчас сойду с ума...
Она улыбается и подает мне руку. Я веду ее между пар на круг, она кладет другую руку мне на плечо; и мы начинаем танцевать что-то медленное, что - я не знаю. Реальность мира отошла: нереальная музыка сменяется нереальной тишиной.
И в нереальной тишине - свистящий гул вспарываемого МиГом воздуха. С КП все равно ничего посоветоват не успеют. Я инстинктивно рву ручку на себя, машина приподнимает нос и начинает заваливаться. Тут же отдаю ручку и выравниваю ее. Вспомив, убираю сектор газа.
- Боже мой, - выдыхаю я, - я сейчас сойду с ума...
Я утыкаюсь в скудную подушку, пахнущую дезинфекцией, и обхватываю голову. Я здесь уже неделю; раньше чем через месяц отсюда не выпускают. Мне сажают какую-то дрянь в ягодицу и внутривенно, кормят таблетками, после которых плевать на все и хочется спать, гоняют под циркулярный душ и заставляют по хитроумным системам раскладывать детские картинки. Это - психоневрологический диспансер.
Сумасшедший дом.
- Вы хотите знать! Так вы все узнаете! - визжит Ирка.
Ленины родители стоят бледные и растерянные.
- Да! Да! Да! - кричит Ирка, наступая на них. - Все знают, что он жил со мной! Все общежитие знает! - она топает ногами и брызжет слюной.
- Я из-за него развелась с мужем! Я делала от него три аборта, теперь у меня не будет детй! Он обещал жениться на мне!
Она падает на пол, у нее начинается истерика.
Лена сдавленно ахает и выбегает из комнаты.
Хлопает входная дверь.
Я слышу, как она сбегает по лестнице.
Как легки ее шаги.
Она танцует так, как, наверное, танцевали принцессы. Как у принцессы, тонка талия под моей рукой. Волосы ее отливают черным блеском, несбывшаяся сказка, сумасшедшие надежды, рука ее тепла и покорна, расстояние уменьшается,
все уменьшается...
До земли все ближе. Я срываю маску и опускаю щиток. Проклятые пассажиры прямо по курсу. К пузачу "Ану" присосался заправщик. Толпа у трапа "Ту". Горючки у меня еще 1100 литров, плюс боекомплект. Рванет - мало не будет.
Хреновый расклад.
Старые кеды, выцветшее трико, рваный свитер... плевать! У меня такие же длинные золотые волосы, как у моего принца, и корабль ждет меня с похищенной возлюбленной у ночного причала. Смуглые матросы подают трап, я веду ее на капитанский мостик, вздрагивают и оживают паруса, и корабль, пеня океанскую волну, идет туда, где еще не вставшее солнце окрасило розовым прозрачные облака.
На их фоне за холодным окном, за замерзшей Невой, вспучился купол Исаакия.
- А вы все хорошо обдумали? - спрашивает меня наш замдекана, большой, грузный и очен добрый, в сущности, мужик.
- Да.
- Это ваше последнее слово?
- Последнее.
- Что ж. Очень жаль. Очень, - качает головой. - И все же я советую вам еще раз все взвесить.
- Я все взвесил, - говорю я. - Спасибо.
Мне не до взвешивания.
Машина бешено сыплется вниз. Беру ручку чуть-чуть на себя и осторожно подрабатываю правой педалью. Черта с два, МиГ резко проваливается. Не подвернуть. На краю аэродрома - ГСМ, за ним - лесополоса. Тихо, едва-едва, по миллиметру подбираю ручку.
Спокойно, спокойно...
сейчас все в моих руках, только бы не осечься...
- ...Как вас зовут? - спрашиваю я.
- Какая разница? - отвечает она.
Хоть бы не кончалась музыка; пока она не кончилась, у меня еще есть время.
- Откуда вы? - спрашиваю я.
- Издалека.
- Я из Ленинграда... Вы дальше?
- Дальше.
Отчуждение.
Эмоций никаких.
Как по ниточке, тяну машину. Тяну. Не хватает высоты - буду сажать на брюхо. Луг большой - впишусь.
Ей-богу, выйдет!
- Может быть, мы все-таки познакомимся?
- Не стоит, - говорит она.
Ночной ветерок, теплый, морской, крымский, шевелит ее волосы.
Будь проклят этот Крым.
С балкона я вижу, как блестит за деревьями море. Не для меня. Мой туберкулез, похоже, идет к концу. После семи месяцев госпиталя - скоро год я кантуюсь здесь. Впрочем, мне колоссально повезло, что я вообще остался жив. Или наоборот - не повезло?
А вот из авиации меня списали подчистую.
Кончена музыка.
- Танцы окончены! - объявляет динамик со столба.
Я провожаю девушку до места.
- Хотите, я расскажу вам одну забавную историю? - и пытаюсь улыбаться.
- В другой раз.
- А когда будет другой раз?
- Не знаю.
Господи, что же мне делать, первый и последний раз, единственный раз в жизни, помоги же мне, господи.
И все-таки я вытягиваю! ГСМ еще пеердо мной, но я чувствую, что вытянул. Катапультироваться поздно.
И вдруг я понимаю - запах гари в кабине.
Значит -так. Невезеньице.
Финиш.
Выход. Аккуратный, уверенного вида юноша вжливо отодвигает меня и обнимает ее за плечи. Прижавшись к нему, она уходит.
Тонкая фигурка, светлое пятнышко, удаляется в темноте.
И вот я уже не могу различить Ленин плащ в вечерней толпе, и шелест шин по мокрому асфальту Невского, и дождь, апрельский, холодный, рябит зеленую воду канала.
Зеленая рябь сливается в глазах...
Самолет скользит по траве, в кабине дым, скидываю фонарь, отщелкиваю пристяжные ремни -деревья все ближе, дьявол! Удар, я куда-то лечу...
- Любил он ее, понял? Со школы еше. А она хвостом крутила.
Ну, он - вопрос ребром. И свалил на Камчатку.
Из резерва его на наш СРТ опредедили.
В район пока шли, болтало нормально. Он, салага, зеленым листом прилипнет к койке или наверху травит, глотает брызги. Но треску стали брать - оклемался, ничего; держится.
Пахарь оказался, свой парень. К концу рейса ребята уважали его.
Пришли мы с планом тогда; загудели. Как-то он и выложил жизнь-то свою. Мы, значит: да пошли ты ее, шкуру, отрежь и забудь, ты же мореман, понял? Конечно, сочувствуем сами тоже.
Я сразу снова в рейс, деньжат подкопить, у стариков в Брянске пять лет не был. Он со мной: чего на берегу; и верно...
Неудачно сходили, тайфун нас захватил. Течь открылась, аврал, шлюпку одну сорвало. А его смыло, когда крепил. Море, бывает, что ж...
...Родственников официально извещают, как положено. А я швабре этой написать решил: адрес в записной книжке нашел. И написал, не так чтоб нецензурно, но, однако, все, что есть.
С полмесяца после лежу раз по утрянке в общаге, башка муторная, скука. Стук в дверь - входит девушка. Красивая!.. по сердцу бьет... Вы, говорит, такой-то? И слезы сразу. На пол опустилась и рыдает так, не остановить девчонку. Дела...
До меня - доходит. Такая я сякая, говорит, из-за меня он сюда поехал, один он меня любил, и прочее... И теперь я всю жизнь с ним буду, замуж не выйду никогда, сюда институт кончу - работать приеду, где он погиб, и... Эх, переживания бабские, обеты!.. Молодая, - пройдет.
Так - вот тебе... Она третий год у нас в Петропавловске, в областной больнице работает. И не замужем. Мужики льнут - на дистанции держит. Что? Точно; я знаю...
Человек тяжко спрыгнул с коня, которого почти всю дорогу пришлось вести в поводу, а кое-где и нести на плечах: дорога на вершину непосильна для лошади. Непосильна она и для человека, но не для всякого. Человек, сумевший достичь вершины, подошел к краю и замер в покойной позе, засунув гудящие руки за пояс. Отсюда очень далеко видно, Ёйуглун самая высокая гора в этом хребте, первом встающем из тайги хребте огромной горной страны, Головы Мира.
- Я стою на плече Мира. - подумал вслух человек, рассматривая тающие в метельной дымке пологие горы на другой стороне долины.
Вернувшись к напуганному, но старающемуся не выказать недостойного чувства коню, человек шлепнул его по шее и протянул ладонь под самые губы. Конь облегченно зажмурился и схрумкал что-то маленькое, но, судя по всему, очень вкусное - когда он снова открыл глаза, его уши уже не прижимались, и глаза не косили. Человек тем временем развязал суму и достал несколько перекрученных сучьев. Видимо, он был силен: толстый кедр ломался в его руках, словно хрупкий стланик. Разведя костер, человек расстелил у костра кошму с одной стороны, а лисью шкуру с противоположной, и достал из другой сумы треногу с котелком, из которого виднелся узелок: судя по всему, он намеревался приготовить чай.
Через некоторое время чай был готов - в жирном верблюжьем молоке расходился ароматный улун и редкая розовая соль из далекой страны Соо Тян. Человек стряхнул с рук остатки действий и сложил их перед животом, отрешенно замерев.
Ветер стих. В неожиданной тишине всхрапнул конь - сначала вопросительно, и тут же, без паузы, яростно. Но действовать без воли хозяина не решился, и только нервно переступил, разбрасывая мелкие камешки. Человек встал, и ему сразу бросился в глаза волк, стоящий на пустом склоне в сотне шагов ниже вершины.
Человек поклонился волку, и приглашающе попятился к костру, обеими руками указывая на лисью шкуру, расстеленную у огня. Волк постоял еще немного и исчез, а в паре десятков шагов от костра появилась старуха. Человек опешил, но продолжил приглашать ее к огню сконенной головой и протянутыми к гостье ладонями. Старуха, гримасничая, сделала несколько коротеньких шажков и оказалась у огня. Худая и крохотная, не выше мальчика, она казалась высохшим в пустыне трупом, который не нашли ни птицы, ни звери. Даже непрерывно двигающееся лицо казалось мертвым: только глаза, словно вобравшие в себя всю яркость пламени, походили на два алмаза, сверкающих посреди червивой каши.
- Великая Мать, я предлагаю тебе угоститься чаем.
Старуха расхохоталась, перебирая темно-коричневыми пальцами, на каждом из которых сверкал камень в массивном кольце.
- Я такая же "мать", как ты. - засмеялась старуха, и неуловимо перетекла в тело юной девушки с пунцовыми щеками, ребенка, грозного воина - да таким свирепого, что рука человека сама собой стиснула рукоять кинжала, и вновь стала старухой в грязном багряном рубище.
- Как твое имя? - едва удерживая голос ровным, спросил воин.
- Тенри освободил меня от имен, Темуджин, еще до рождения твоего отца.
- Ты знала моего отца?
- Хорошо, что ты сделал чай, давай попробуем его.
Старуха протянула человеку невесть откуда взявшуюся в ее руках чашу, белую и тонкую, как первый лед на реке. Человек почтительно принял ее невесомую скорлупу грубой ладонью и наполнил кипящим чаем, с поклоном возвращая чашу гостье. Старуха схватила чашу, и подняла ее выше головы, восторженно глядя, как тает в морозном воздухе ароматный пар. Затем, расплескав парящую жидкость во все стороны, старуха открыла беззубый рот и уронила в него несколько оставшихся капель. Удовлетворенно утеревшись рукавом своего багрового рубища, старуха тихонько рыгнула и вперила свои отражающие костер глаза в человека. Тот, хоть и был самым храбрым воином в мире, с пронзительным неудовольствием ощутил, как мясо покидает его разлетающиеся во тьму кости, кровь стремительно впитывается в скалу, а на месте его тела остается лишь колеблемый дрожанием воздуха парок, и этот парок можно сдуть безо всяких усилий; и это неудовольствие от внезапно наступившей полной беспомощности было очень, очень близко к страху. Человек сделал то, что обратно усилию, и сумел остаться спокойным. Незаметно тело вернулось, человек напряг и расслабил мышцы спины - да, тело снова в его распоряжении. Подавив новую вспышку, теперь уже радости, человек внезапно понял - радость и страх одно и то же. Нет никакого смысла потакать им, когда можно сохранять покой - он и страх, и радость, и... И много чего еще - заметил человек. Да. Над этим надо подумать.
- Ты сделал хороший чай. - прошамкала старуха, подымаясь. - Вот. Возми то, за чем пришел.
Так же ниоткуда, как и чаша, в руках старухи появилась овальная дощечка, черная от жира и грязи. На ее поверхности змеился беспорядочный узор из неглубоких ямок, напоминающий конские следы у водопоя. Человек принял досочку обеими руками, и его руки просели от неожиданной тяжести маленькой вещицы. Старуха вновь засмеялась, сводя и разводя руки с быстро шевелящимися пальцами.
- Тяжело, глупый мальчишка? Не урони, а то ёнхо подшутят над тобой! - насмешливо прикрикнула старуха. - Им не нравится, когда Дом ёнхо валяют по земле, даже по такой!
Воин побагровел - никто не смеет... Но и это тоже глупость. Покой. Разницы нет - Мир, я. Сила в моих ладонях. Покой.
- Покажи. - воин повернулся к старухе, напряженно глядя в ее безмятежно переливающиеся костром глаза.
- Тебе придется накормить их до заката. Каждого. Иначе их не развеет с наступлением ночи, и они останутся здесь. Ты сможешь?
- Да.
- Смотри.
Воин не успел заметить, как вновь оказался стоящим на краю кручи. Реки больше не было - теперь долину от края до края наполняла масса воинов, неподвижно восседающих на перетаптывающихся неспокойных конях. Под серым рассветным небом тускло блестело оружие и нарядные сбруи, среди рядов конницы чуть более яркими пятнами выделялись предводители сотен и тысяч.
- Да... - выдохнул воин, жадно обводя глазами войско духов. Все сбылось. Теперь ни возврата, ни отклонений быть не может. Теперь он точно знает все, его Путь лежит перед ним прямой, как стрела, и воля Неизреченного будет исполнена - до жалкой песчинки из последнего кирпича последнего города, до последней капли крови, которую он выльет к его ногам, разорвав горло миру, переставшему походить на Мир. - Да.
Воин снова оказался сидящим у костра напротив старухи. До обрыва было несколько десятков шагов, но воин знал - конники никуда не пропали, они так же стоят и ждут. Ждут его воли.
- Как я смогу вернуть их... туда, откуда они пришли?
- Приходи сюда, и вложи Дом ёнхо мне в руки.
- Как я найду тебя?
- Я буду здесь.
Воин проглотил вертевшийся на языке вопрос, и кивнул - с людьми Той Стороны всегда так. С самого Оол Хона, где он собственноручно отковал свою душу - прямой меч Домголдо, люди Той Стороны ни разу не обманули его, хотя обещали порой такое, чего без смеха не станут слушать даже дети в полколеса ростом. Однако все выходит по их словам. Их слова не расходятся с делом, они верно служат Неизреченному. А теперь послужит и он.
Воин выпрямился, благоговейно протягивая в сторону восхода дощечку, ставшую невесомой.
- Я Темуджин. Я беру Твою силу, чтобы исполнить Твою волю.
Обращусь я к друзьям, не сочтите что это в бреду...
Постелите мне степь, зановесте мне окна туманом,
В изголовье поставьте упавшую с неба звезду...
При температуре 39, когда комнату качает, как каюту в 10 бальный шторм, в голове осталась только эта песня. И дальше слова почему то не вспоминаются...
С 8 марта! Спасибо за то, что дарите нам бесценные моменты счастья! Отдельные поздравления Олли - как самому первому человеку обратившему внимание на этот ( совершенно дурацкий и бредовый =) ) дневник, Norte - как самой романтичной, в которой я вижу очень много достойного восхищения, уважения, и вообще я просто в восторге от твоего дневника! МаргаритеБезМастера и 4erdak'у, но это уже при встрече)
@настроение:
Даже не хочеться в праздник говорить о плохом настроении...
Ты... Твои волосы, как я люблю твои волосы, их запах, цвет, как они волной пробегают меж пальцев... И искорки в твоих глазах... Когда ты улыбаешься они пляшут в твоих глазах... Хочу, как много я хочу... Чтоб ты заснула у меня на плече, и я просто смотрел на твое лицо... Мне плохо без тебя... А при мысли, что пока я буду полтора месяца на практике, ты будешь тут, в Москве... Опять практика которую я ждал превращается в мучение...